Трагедия Весёлой науки

В первом параграфе «Весёлой науки» говорится, что люди очень сложными и очень разными путями автоматически стремятся к благу рода, и не стремиться к нему или стремиться к его вреду практически невозможно. Но вдобавок к этой «комедии» существуют трагики, творцы «трагедий», они же учителя о цели существования, придумывающие всё новые объяснения «почему человек существует», способные на некоторое время заставить человека относиться к себе серьёзно; но затем всегда и над этими учениями воцаряется смех. У людей в конечном итоге даже появляется «на одну потребность больше», а некий «самый осторожный друг людей» предполагает, что эти трагедии, и трагики, и серьёзность вместе с верой в причину существования тоже принадлежат числу необходимых средств сохранения рода.

Твист заключается в том, что, по-видимому, Ницше сознательно воспринимал себя как такого трагика, и Заратустру «трагедией» в смысле этого параграфа, который после слов о потребности в трагедии заканчивается так: «И следовательно! Следовательно! Следовательно! О, понимаете ли вы меня, братья мои? Понимаете ли вы этот новый закон прилива и отлива? И у нас есть своё время!»

Ибо четвёртая книга ВН (последняя в издании 1882 г.) завершается параграфом, подписанным «Incipit tragoedia» и содержащим начало будущего «Заратустры». А параграф перед ним выражает впервые идею вечного возвращения, которая, по Ницше, как «мысль тысячелетия» должна оказать огромное влияние на мироощущение человечества (кого-то преобразить, кого-то убить).

И совсем отклоняет сомнения завершение пятой книги, изданной в 1887 г.: «быть может, только теперь и появляется впервые великая серьёзность, впервые ставится вопросительный знак, поворачивается судьба души, сдвигается стрелка, начинается трагедия…» (382) Там же Ницше напоминает читателям о «добродетелях правильно чтения» и снова говорит о смехе, «злом весёлом кобольдовом смехе» (383).

Только трагедия Заратустры (или, шире, всего Ницше) может быть не совсем регулярной трагедией. В Предисловии и 382 говорится о «пародии» на самые серьёзнейшие вещи, «всю бывшую на земле серьёзность». Релевантным может быть параграф 153, где Ницше пишет на схожую тему о «трагедии трагедий» и её возможной «комической развязке». В п. 1 также много говорится о смехе: используется необычное выражение «высмеяться от всей правды» (aus der ganzen Wahrheit heraus zu lachen), что Ницше связывает собственно с «весёлой наукой» как таковой, и сетует, что «комедия существования (Komödie des Daseins) не "осознала" ещё себя самоё — нынче царит всё ещё время трагедии». Можно обратить внимание и на эпиграф ко всему произведению (добавленный в 1887 г.):

«… Мне всё ещё смешон каждый Мастер,
Кто сам себя не осмеял.
Над моей входной дверью»

Наконец:

«"Incipit tragoedia" — так называется оно в заключение этой озабоченно-беззаботной книги: держите ухо востро! Что-то из ряда вон скверное и злое предвещается здесь: "Incipit parodia", в этом нет никакого сомнения…» (Предисловие, 1)

Итого, Ницше/Заратустра всё же предстаёт не просто одним из нерефлексивных учителей о цели существования, а по крайней мере «учителем» (вечного возвращения, сверхчеловека или переворота всех ценностей), имеющим представление о «законе прилива и отлива», и о том, что до него было множество подобных учителей — что не позволяет ему, в общем-то, в полной мере самому верить в собственную трагедию («unglaubwürdig»). А также в самой сущности этой трагедии возможно есть что-то принципиально отличное от всех возможных других, что и наделяет её чертами «наполовину комедии».

Решение этой загадки представляет интерес также в контексте не совсем однозначных отношений Ницше со скептицизмом: «Заратустра скептик» А 54, но при этом «вы неправдоподобные» (За II.14), «эпохистика» (ПТСДЗ 204), «эфектики» — «чахоточники духа» (ГМ III.24), веры и безверия, «веры в неверие» (ВН 347) и «веры в веру» (За II.14), и т.д.