Европейский нигилизм (Ленцер-Хайде)

KSA 12, 5 [71]

Ленцер-Хайде, 10 июня 1887

1.

Какими преимуществами обладала христианская моральная гипотеза?

1) она придавала человеку абсолютную ценность, взамен его незначительности и случайности в потоке становления и исчезновения

2) она была нужна адвокатам Бога, поскольку оставляла миру, вопреки страданиям и злу, характер совершенства — включая пресловутую «свободу». Зло представало полным смысла.

3) она предполагала в человеке знание об абсолютных ценностях и тем самым открывала для него адекватное познание самых важных вещей

она удерживала человека от презрения к себе как человеку, от ополчения против жизни, от разочарования в познании: она была средством сохранения — in summa: мораль была великим противоядием против практического и теоретического нигилизма.

2.

Но среди сил, которые взрастила мораль, была правдивость: она-то наконец и обращается против морали, обнаруживает её телеологию, её заинтересованный взгляд, — и осознание этой давно укоренённой, почти неизбывной лживости действует отныне как стимулирующее средство. Стимулирующее нигилизм. Теперь мы видим у себя потребности, которые долго взращивала моральная интерпретация, — мы видим их неистинность. А это ведь то, на чём, казалось, держится вся ценность, ради чего мы вообще терпим жизнь. Этот антагонизм — не ценить того, что нам известно в действительности, и более не сметь ценить того, что мы могли бы прилгать — порождает процесс распада.

3.

На самом деле, мы уже не так нуждаемся в противоядии против первого нигилизма: жизнь в нашей Европе уже не столь ненадежна, случайна и нелепа. Такое неслыханное умножение ценности человека, ценности зла и т.д. теперь не так необходимо: мы можем вынести значительное понижение, умерение этой ценности, мы могли бы допустить много бессмыслицы и случайности. Достигнутая мощь человека позволяет теперь ослабить средства дисциплины, сильнейшим из которых была моральная интерпретация. «Бог» — слишком радикальная гипотеза.

4.

Но радикальные точки зрения сменяются не умеренными, а снова радикальными, только перевёрнутыми. Когда вера в Бога и естественный моральный порядок более невозможны, вера в абсолютную имморальность природы, в бесцельность и бессмысленность выступает как психологически необходимый аффект. Нигилизм появляется теперь не потому, что отвращение к бытию стало больше, чем раньше, а потому, что возникло сомнение в «осмысленности» зла, да и самого бытия. Одна интерпретация погибла; но поскольку она считалась той самой интерпретацией, кажется, будто в бытии нет вообще никакого смысла, будто всё напрасно.

5.

Что именно это «напрасно!» характерно для нашего современного нигилизма, ещё предстоит доказать. Недоверие к нашим прежним оценкам приводит в конце концов к вопросу: не являются ли все «ценности» лишь приманками, которые затягивают комедию, отнюдь не приближая её к развязке? Дление этого «напрасно», без цели и задачи — вот самая парализующая мысль. Словно бы тебя дурачат, а ты не можешь с этим ничего поделать.

6.

Как будет выглядеть эта мысль в самой ужасающей форме? Бытие, как оно есть, без смысла и цели, необходимо возвращается, без финала в Ничто: «вечное возвращение».

Это и будет самой экстремальной формой нигилизма: ничто («бессмысленное») — вечно!

Европейская форма буддизма: энергия вещества и сил вынуждает к такой вере. Это самая научная из всех возможных гипотез. Мы отрицаем конечные цели: если бы у бытия была цель, она была бы уже достигнута.

7.

Становится ясно, что здесь ищется нечто противоположное пантеизму: ибо «Всё совершенно, божественно, вечно» тоже приводит к вере в «вечное возвращение». Вопрос: сделалась ли вместе с моралью невозможной и эта пантеистическая позиция утверждения всех вещей? В сущности, преодолён был только моральный Бог. Имеет ли смысл думать о Боге по ту сторону «добра и зла»? Был бы пантеизм в таком смысле возможен? Можем ли мы устранить представление о цели из процесса и несмотря на это «утверждать» его? — Это было бы возможно, если бы что-то достигалось в этом процессе в каждый его момент — и всегда одно и то же.

Спиноза, имевший в качестве своего основного инстинкта логический, заполучил такую утверждающую позицию: поскольку каждый момент наделён логической необходимостью, он восторжествовал над таким устройством мира.

8.

Но его случай — лишь частный. Всякая фундаментальная черта, лежащая в основании каждого события и проявляющая себя в каждом событии, должна была бы, если бы индивид ощущал её как свою основную черту, побудить этого индивида триумфально одобрять каждый миг всеобщего бытия. Важно, чтобы он ощущал эту фундаментальную черту как хорошую, ценную и приятную.

9.

Итак, мораль защищала от отчаяния и прыжка в ничто жизнь тех людей и сословий, которые терпели насилие и были угнетены людьми: ибо бессилие перед людьми, не бессилие перед природой, порождает самую отчаянную ожесточённость против бытия. Мораль обращалась с властными, применяющими свою власть и вообще всякими «господами» как с врагами, от которых простой человек должен быть защищён, т.е. прежде всего ободрён, укреплён. Следовательно, мораль научила глубочайшим образом ненавидеть и презирать то, что является основной чертой господствующих: их волю к власти. Отрицать и разлагать эту мораль, упразднить её — это значило бы связать самый ненавистный инстинкт с обратными чувствами и оценками. Если бы страдающий, угнетённый потерял веру в своё право на презрение к воле к власти, он бы вступил в стадию самого безнадёжного отчаяния. А именно: если бы оказалось, что эта черта является для жизни определяющей, что даже в их «воле к морали» скрыта всё та же «воля к власти», что и та ненависть, и то презрение — всё ещё воля к власти, угнетенный увидел бы, что он стоит с угнетателем на одной почве и что у него нет привилегии, нет высшего ранга перед ним.

10.

Скорее наоборот! Ничто в жизни не имеет ценности, кроме степени власти — если допустить, что сама жизнь есть воля к власти. Мораль предохраняла обойдённых жизнью от нигилизма, признавая за каждым бесконечную ценность, метафизическую ценность, и встраивала в некоторый порядок, который не совпадал с ранговым порядком мирской власти: она учила покорности, смирению и т.д. Допустим, что вера в эту мораль исчезнет — тогда обездоленные лишатся своего утешения — и погибнут.

11.

А именно, они будут сами инстинктивно направлять себя к гибели, в рамках отбора всего того, чему надлежит разрушиться. Симптомы этого саморазрушения обездоленных — самовивисекция, отравление, опьянение, романтизм, прежде всего инстинктивное влечение к тем действиям, которыми наживаешь себе смертельных врагов среди могущественных (будто специально выращивая себе палачей). Воля к разрушению как частный случай ещё более глубокого инстинкта — инстинкта саморазрушения, воли к ничто.

12.

Нигилизм — как симптом того, что обделённые теперь лишены утешения, что они разрушают, чтобы в конце концов самим разрушиться, что, освободившись от морали, они теперь не «ищут смирения», а становятся на почву противоположного принципа и тоже хотят власти, вынуждая властителей быть их палачами. Это европейская форма буддизма, отрицание делом, — вследствие того, что всё бытие лишилось «смысла».

13.

Страданий не стало больше, напротив! Бог, мораль, смирение были целебными средствами в бедствиях ужасающей глубины, активный нигилизм же появляется при куда более благоприятных обстоятельствах. Уже то, что мораль ощущается как преодолённая, предполагает изрядную степень духовной культуры, а та, в свою очередь, — относительное благополучие. Некая духовная усталость и скепис, недоверие к философам — как исход длительной борьбы философских мнений — также характеризуют отнюдь не низкое положение этих нигилистов. Вспомним условия, в которых возник Будда. Учение о вечном возвращении имело бы учёные предпосылки (какие были у учителей Будды, например, понятие причинности и т.п.).

14.

Кто же такие «обойдённые жизнью»^*Schlechtweggekommen — «обойдённые жизнью», «обделённые», тж. оттенок «неудавшиеся»; встречается в тексте 5 раз.Перейти? Прежде всего, физиологически, уже не политически? Самый нездоровый тип людей в Европе (во всех слоях) — вот почва для этого нигилизма: они будут воспринимать веру в вечное возвращение как проклятие. Поражённый таким проклятием уже не испугается никакого поступка: не пассивно угасать, нет! но заставить угаснуть всё сущее, настолько бессмысленное и бесцельное. Даже если это и всего лишь судорога, слепая ярость от осознания, что всё будет вовеки, включая и этот момент нигилизма и жажды разрушения. Ценность такого кризиса в том, что он очищает, что он сгоняет родственные элементы вместе и принуждает их губить друг друга, что он приводит людей противоположных взглядов к общим задачам, даже среди них выявляя слабейших и нерешительных, он даёт толчок к установлению рангового порядка на основании силы, с точки зрения здоровья, определяя повелителей как повелителей и повинующихся как повинующихся. Разумеется, в стороне от всех существующих общественных порядков.

15.

А какие бы люди тогда оказались сильнейшими? Самые умеренные, те, кто не нуждаются в радикальных догматах, не только допускают, но и любят изрядную долю случайности, бессмыслицы, могут думать о человеке со значительным снижением его ценности, не становясь от этого мелкими и слабыми: богатейшие здоровьем, способные справиться с большинством напастей и потому не так их боящиеся — люди, уверенные в своей власти и с сознательной гордостью представляющие собой силу, достигнутую человечеством.

16.

Как бы подобные люди мыслили о вечном возвращении? —