Самосожжение Заратустры. Взгляд на «Огненный знак»

Образ Фридриха Ницше, выраженный в его поэзии, значительно отличается от того Ницше, который знаком большинству читателей по его прозе. Хотя широко признано, что Так говорил Заратустра является «поэтическим» произведением (Курт Пауль Янц называет его Lehrgedicht), блестящая проза Ницше часто затеняет тот факт, что он был также и тонким лирическим поэтом. Безусловно, сам Ницше желал, чтобы его воспринимали прежде всего как философа; противоречие и борьба поэтических наклонностей с его философскими целями выражены в дифирамбе Только шут! Только поэт! Долгие годы Ницше не писал стихов, и Дионисовы Дифирамбы, к которым относится Огненный знак (Das Feuerzeichen), знаменуют собой возвращение к лирике, свидетельствующее о новом признании Ницше поэтического выражения или, попросту, о его потребности в нём.

«Дионисовы Дифирамбы» составлены и в некоторой части сочинены Ницше поздней осенью 1888 г., всего за несколько дней до его коллапса в январе следующего года. Подзаголовок этой работы гласит: «Это песни Заратустры, которые он пел самому себе, чтобы вынести своё последнее одиночество». В предисловии к Ecce homo Ницше поместил эти девять стихотворений среди работ, завершённых им в последнем квартале года, замечая по этому поводу: «Как мог бы я не быть благодарным всей моей жизни!»

Три стихотворения из Дифирамбов были включены в Так говорил Заратустра и привлекли некоторое — хотя и весьма ограниченное — внимание, остальные остаются практически неизвестными. Среди них — Огненный знак, стихотворение, характерное для Дифирамбов в целом. Ибо в своей сути они — не экстатические гимны во славу Диониса, как подсказывает само определение дифирамба, но гимны смерти, пронизанные настроением отречения и Abschied (прощания). Это становится несколько пугающим, если вспомнить, что вскоре после написания этих стихов Ницше попрощался со своей творческой мятежной личностью и уже никогда к ней не вернулся.

В качестве песни Заратустры — великой мифологической фигуры, которую Карл Юнг считал архетипом мудрого старца, говорящего через Ницше, — Огненный знак берёт свои истоки в Так говорил Заратустра, главе под названием Жертва медовая. Там мы читаем:

Особенно человеческий мир, человеческое море — в него закидываю я теперь свою золотую удочку и говорю: разверзнись, человеческая бездна!
— само счастье своё закидываю я во все страны, на восход, на полдень и закат, чтобы видеть, много ли человеческих рыб будут учиться дёргаться и биться на кончике счастья моего.
Пока они, закусив острые скрытые крючки мои, не будут вынуждены подняться на высоту мою, самые пёстрые пескари глубин к злейшему ловцу человеческих рыб.

Однако рыбак-Заратустра в нашем стихотворении не исполнен оптимизма относительно «человеческого улова», т.е. учеников, ибо, пока Ницше оставался в рассудочном состоянии, его Заратустре удалось поймать немногих почитателей^*«Ницше любил совершать «переоценку» библейской мудрости и занимался этим на протяжении всего «Заратустры». Образ Заратустры-рыболова, вероятно, был заимствован из Евангелия от Луки (5:8–10): «Увидев это, Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный. Ибо ужас объял его и всех, бывших с ним, от этого лова рыб, ими пойманных … И сказал Симону Иисус: не бойся; отныне будешь ловить человеков».Перейти. Теперь, вместо того чтобы приманивать спутников, которых он мог бы поднять на собственную высоту, смирившийся Заратустра вылавливает своё последнее одиночество. Прежние попытки выудить счастье из человеческой бездны принесли одиночество, и к этому моменту Ницше насчитывает шесть таких одиночеств.

Образность этого стихотворения предвосхищена в Уединённом (Vereinsamt, 1884), где бездомный странник сравнивается с тянущимся осенним дымом, который «ищет», рассеиваясь в пространстве: «Теперь стоишь ты, бледен, / К скитаньям зимним приговорён, / Подобно дыму, / Что вечно ищет холодного неба». Пламя и его дым — немой голос огня — выражают идею разрушения и вызывают в памяти тёмную сторону Диониса, единственного греческого бога трагедии. Точно такая же метафора с большим успехом используется в стихотворении Ecce homo^*Стихотворение «Ecce Homo» появляется в Весёлой науке, Шутка, хитрость и месть (1882):
«Да, я знаю своё племя!
Ненасытный, словно пламя,
Пожираю сам себя.
Вспыхивает, что я трону,
Дотлевает, что покину:
Несомненно, пламя я!»Перейти. Ницше отождествляет себя с огнём — первоэлементом, который живёт, но уничтожает. В Огненном знаке огонь и вода встречаются вместе, так что противоположности примиряются. Заратустра говорит о выуживании людей из моря человечества; море представляет собой «человеческое коллективное», а сигнальный костёр должен служить факелом для тех отважных, что пытаются пересечь это море^*«Ницше называет человеческое море «человеческой бездной» (Menschen-Abgrund, как в приведённом выше отрывке из главы «Жертва медовая»). Ранее в «Заратустре» мы встречаем такой проясняющий пассаж: «Человек — это канат, натянутый между зверем и Сверхчеловеком, — канат над бездной» (Предисловие Заратустры, II). Тот, кто пересекает бездну, совершая путь от зверя к Сверхчеловеку, должен также превзойти человека — то есть самого себя или нынешнее состояние человечества. Это лишь одна из причин, по которой слово «superman» выглядит нелепо в качестве перевода Übermensch».Перейти. Огонь — это мудрость Заратустры (ср. Ecce homo), которая по своей сущности разрушительна для коллективных ценностей, — в соответствии с задачей Ницше по «переоценке всех ценностей».

Строфы 1 и 2: Обстановка безрадостная, совершенно непохожая на совершенство, которое символизирует великий полдень Заратустры. Под чёрным небом, на острове, возвышающемся над морем, Заратустра зажигает свой сигнальный костёр. Спутников нет — ни последователей-людей, ни орла со змеёй. Где-то посреди «анонимного коллективного» он стремится заявить о своём присутствии. Сигнал предназначен для моряков, гонимых бурей, но он — лишь «вопросительный знак» для «хранителей ответа». Это указывает на то, что сам Заратустра лишён ответа, в отличие от торжествующего протагониста из Так говорил Заратустра. Во второй строфе упоминается жадность сигнального костра, ибо он вздымается, как нетерпеливая змея. Символ змеи в данном случае негативен, в отличие от позитивного шифра змеи прежнего Заратустры. Хотя змея остаётся символом мудрости, в особенности земной, теперь она в нетерпении; она жаждет высших сфер, подвластных другому спутнику Заратустры — орлу. Этим сигналом Заратустра хотел бы спасти тех, кто пустился в опасный путь, или, как сказал бы Ницше, тех, кто попытался преодолеть бездну между человеком и сверхчеловеком. Ницше сам погиб в этой попытке, из-за того что архетип Заратустры наделил его ви́дением, но не средствами для перехода через бездну. Однако для имеющих ответ сигнальный костёр — лишь вопросительный знак, подобно тому, как сам Заратустра становится вопросительным знаком, «скрюченным между двумя ничто», в дифирамбе Меж коршунов^*И вот —
меж Ничем и Ничем
сдавлен, согбён
вопросительным знаком,
усталой загадкой,
загадкой для коршунов...
(пер. А. Карельского)Перейти. Это позволяет предположить, что сигнальный костёр — последняя отчаянная попытка, в которой Заратустра сам поглощается огнём в жертвоприношении ради тех в море, кто ещё мог бы уцелеть. В таком случае самосожжение Заратустры служит предупреждением для других, ибо тот, кто не обладает ответом, не может быть «спасён» Заратустрой, который и сам терпит крушение.

Строфа 3: Алчное лижущее пламя, вздыбленное в нетерпении, теперь отождествляется с душой Заратустры. Искатель горел пылом своей экзистенциальной миссии, но четвёртая и пятая строки поднимают вопрос: почему Заратустра бежал? Может, ницшевские попытки исследовать человеческую бездну были неосторожны? Завершение его пути наталкивает на такую мысль. Вместо того, чтобы опереться на умеренные ценности, Ницше с заратустровским ви́дением ринулся вперёд. Появляется тон насмешки; шести одиночеств, соответствующих актам Творца в Книге Бытия, оказалось недостаточно для бескомпромиссного Заратустры, и теперь он обречён выуживать последнее — признание того, что поиск оставлен, что Ницше-Заратустра более не может функционировать как человек и сверхчеловек (в данном случае — архетип). Заратустра, разжигающий свой сигнальный костёр и выуживающий финальное одиночество — это Ницше без маски Диониса; в юнгианской терминологии этот Заратустра — сам Ницше, оставшийся без вдохновлявшего его архетипа.

Строфа 4: Повествование от третьего лица сменяется первым. Звучит последний крик одиночества, однако последнее одиночество уже лишило всякой надежды на спасение. Он шесть раз забрасывал леску, надеясь на улов; и одно время Заратустра думал, что высшие люди, совершавшие паломничество к его горе, были хорошей добычей, но оказалось, что эти люди были недостаточно высшими, чтобы стать сверхлюдьми. Как ни странно, последнее одиночество, возвещённое Ницше и вложенное в уста Заратустры, действительно наступило — не в форме смерти, а в форме безумия.

Тон данного стихотворения весьма далёк от тона раннего «Заратустры». Здесь он не заманивает добычу приманкой изобильного счастья, ибо его нет — есть лишь отречение и смерть. Картина Заратустры, выуживающего смерть под чёрным небом, пугающе трагична для философа amor fati и провозвестника сверхчеловека; она изображает великую усталость после борьбы — и человека, обладающего всеми теми «человеческими, слишком человеческими» чертами, которые он так ясно видел в других.

В Быт. 2:2 мы читаем:

И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех дел Своих, которые делал.

По своему безбожному обыкновению Ницше использовал символ седьмого дня для обозначения своей «суверенности» (Souveränität — выражение Ницше). В Ecce homo он оглянулся на свои «дела» и признал, что они хороши. Но если Творец, которого пародирует Ницше, вдохнув в мир жизнь, лишь расширил свой горизонт, то Заратустра достигает собственных границ. Философия Ницше не предполагает небес, лишь вечное возвращение того же самого — будь то рай или ад. Тем не менее, Дионисовы Дифирамбы посвящены богу Дионису, олицетворяющему и жизнь, и смерть, и созидание, и уничтожение. Последнее одиночество, которого жаждет Заратустра в Огненном знаке, есть, по сути, жажда избавления или спасения (Erlösung) от рук Диониса.

Поэзия Ницше будет и впредь занимать комментаторов из-за уникального диалектического противоречия между его психологическим теоретизированием и личным примером Ницше. То, на что он отважился в Так говорил Заратустра (а это почва, на которой взросли дифирамбы), аналогично роли живого искусства в понимании Юнга:

«Творческий процесс … состоит в бессознательной активации архетипического образа … Давая форму такому образу, художник переводит его на язык настоящего, что делает возможным для нас найти дорогу назад к самым изначальным истокам жизни. В этом кроется социальная значимость искусства: оно постоянно трудится, обучая дух эпохи, вызывая к жизни формы, которых ей более всего недостает»^*К.Г. Юнг, Об отношении аналитической психологии к поэзии / Психоанализ и искусство, 1996.Перейти.

Заратустра был тем архетипическим образом, который Ницше использовал для «обучения» носителей декаданса и экзистенциальной опустошённости. «Огненным знаком» выражается момент, когда архетип на глазах Ницше вновь растворяется в «коллективном бассейне». С растворением архетипа и того великого обещания, которое Ницше чувствовал во время заратустрового вдохновения и посредничества, могущественный духовный союзник и ментор покидает его. Для философа, работавшего с концепцией дионисийского в течение двух десятилетий, неудивительно выражение: «Всё глубокое любит маску» (По ту сторону добра и зла, 40). Чтобы увидеть Ницше без маски, следует обратиться к Дионисовым дифирамбам.